- Сообщения
- 36.388
- Реакции
- 55.188
- Продажи
- 1
- Кешбек
- 0.45$
Музыка бьёт из колонок, запах жареного мяса смешивается с дымом от фейерверков. Толпа гудит — кто-то поёт, кто-то танцует, кто-то уже спит на лавке, обняв воздушный шарик. Праздник в самом разгаре, а я стою у сцены с пластмассовым стаканом лимонада и думаю, что все эти «радости» давно уже не для меня.
— Красиво живут люди, — раздалось за спиной.
Обернулся. Мужчина — лет сорока, коротко стриженный, взгляд прямой, но без угрозы. Стоит спокойно, руки в карманах, не пьёт, не шумит.
— Ну, живут, — отвечаю. — Каждый по-своему.
Он кивает.
— Я вот тоже когда-то думал, что живу правильно. Пока не понял, что правильность — вещь относительная.
Разговор пошёл сам собой, будто мы знали друг друга сто лет. Узнал, что раньше он служил в наркоконтроле. Говорил без бахвальства, даже без гордости — просто спокойно, будто рассказывает чужую жизнь.
— Там, — сказал он, — быстро понимаешь, что добро и зло часто сидят в одном кабинете. Только у одного — табличка «начальник», у другого — «подозреваемый».
Я слушал и молчал. В его голосе было что-то такое… как будто усталость давно стала частью его речи.
— Думаешь, крышуют? — спросил он, не дождавшись реакции. — Ещё как. Только не все. Есть такие, кто правда хочет бороться. Но систему не победишь — она тебя сама сожрёт, если не станешь частью игры.
Он сделал паузу, посмотрел куда-то мимо толпы, где мелькали огни гирлянд.
— Я однажды отказался подписывать липовый протокол. Потом узнал, что у меня вдруг нашли «взятку». Свои же завели дело. Трое лет. Не за наркотики. За то, что поверил, будто честность — это бронежилет.
Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными.
— А потом вышел, и понял — бронежилет давно проржавел. Только сердце целое осталось.
Мы замолчали. Музыка сменилась на медленную, кто-то рядом засмеялся. А он продолжил, уже тише:
— Теперь помогаю пацанам, кто хочет выбраться. Не ради совести. Просто… чтобы хоть кто-то не закончил, как я.
Он посмотрел на меня, пожал руку — крепко, будто ставил печать на разговоре.
— Знаешь, — сказал он на прощание, — самое тяжёлое — не видеть зло. Самое тяжёлое — видеть, как оно улыбается тебе из зеркала.
Потом он растворился в толпе. Просто исчез.
А я стоял, слушал, как гремит очередной фейерверк, и думал, что самые настоящие исповеди случаются не в студиях, не перед камерами — а вот так, случайно, на празднике, между глотком лимонада и выдохом человека, который слишком долго молчал.
Последнее редактирование:
хорошо написал)
